КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        

Шекспир бессмертен не только потому, что многие темы, им исследованные, относятся к вечным, но исследованы они не архаично, а так, как это мог бы сделать человек и XX века, — без тени социальной наивности.

Его сюжеты динамичны, аналоги и монологи — остроумны, не вымучены, и поэтому спектакли по его пьесам смотреть ин-те-рес-но.

Есть у Шекспира особый сюжет. Ромео и Джульетта. «Нет повести печальнее на свете…» — эти финальные слова не только трогают душу, но и правдивы. И вот почему.

Во всех трагедиях Шекспира герои в той или иной мере сами виновны в своих бедах.

Король Лир сам воспитал своих дочерей…

Отелло мог бы проявить и больше доверия к жене, и больше душевной чуткости..

О Ричарде III я уже не говорю…

Но Ромео и Джульетта?

Юноша и девушка, еще даже не живущие полной жизнью. Они не совершали преступлений, не делали злостных ошибок, не заблуждались… Они просто полюбили друг друга.

А в итоге — погибли.

Въедливый формалист может, правда, заметить, что Ромео-то Тибальта убил. Но Тибальт, провоцируя Ромео, а затем убив Меркуцио, получил, в общем-то, свое…

Впрочем, это — не эссе о пьесе, а рецензия на спектакль… Однако в том, что уже сказано, автор от темы не уклонился, потому что все сказанное выше не пришло бы мне в голову, если бы жена не привела меня в театр после долгого перерыва…

Без особого энтузиазма сев в кресло в удивительно небольшом зале, я через несколько минут о скепсисе забыл. Пролог — безмолвные фигуры в ярких одеждах за неким барьером из стен-окон — сразу же не отделил меня от этих фигур, а включил в их круг. И вдруг оказалось, что классика может быть не просто увлекательной, но и на удивление современной — в полном смысле этого слова!

Современный словарь, современные интонации, современный стиль поведения — и все без малейшего отклонения от Шекспира!

Надо, правда, оговориться. Под современным стилем автор подразумевает не усиленно внедряемый всякими там швыдкими стиль принципиальной аморальности, «выпендрежа- и наслаждения духовным «навозом», густо производимым «современным» «обществом».

Под современностью я понимаю атмосферу духовной внутренней цельности, незашоренности. Атмосферу умной, острой, жизнерадостной шутки, полноты и ценности жизненных действий. Атмосферу добродушной иронии и самоиронии, всегда готовых смениться искренним сопереживанием и ярким поступком.

Таков Ромео Руслана Шегурова, но таков и Меркуцио Максима Кашева. Сколько раз сцены мира слышали знаменитое «Чума на оба ваши дома!». И как только это не произносили — с подвыванием, хриплым шепотом, с талантливо сыгранной ненавистью и т.п.

А ведь говорит это ироничный шутник, он полон радости, ему жить да жить. А он умирает, он уже умер. И Меркуцио-Кашев произносит эти слова с недоумением. А уж потом — со страхом, но так до конца не осознанным, не прочувствованным. Потому что на осознание непоправимости происходящего Меркуцио времени не отпущено.

Однако жизнь он любит. И ходит по сцене в ярком, цветастом наряде давней эпохи веселый парень, который был бы вполне своим среди студенчества незабвенных шестидесятых-семидесятых годов. Ходит -насмешливый, полностью близкий нам и не имеющий никакого отношения к длиннейшей веренице театральных Меркуцио, «вдохновенно», «трагедийно», «гениально» сыгранных за много лет лучшими трагическими актерами мира.

Наш современник, идущий теми же улицами, русский парень Максим Кашев — не Кин и не Качалов. Меркуцио он сыграл блестяще. Не отклоняясь от текста, точно по Шекспиру в переводе Пастернака и Щепкиной-Куперник.

Воля ваша, друзья, но, на мой взгляд, наш театр, ныне ютящийся в «милостиво» оставленном «углу», создал не просто прекрасный во всех отношениях спектакль, но — в некотором смысле — дал наиболее точную трактовку пьесы для эпохи XX века (мы ведь живем, собственно, все еще в нем).

Наш театр имени М.Горького (или уже не имени?) создал выдающееся театральное явление — классический спектакль, полностью адекватный современности в лучшем смысле этого слова!

Причем точно по Шекспиру, а не по его «мотивам»…

Отрадно, приятно и радостно, что Саровский театр обнаруживает такое полнокровное духовное здоровье в условиях, когда столичные театры взапуски соревнуются в гнусном и глупом забвении всех славных традиций русского и советского театра.

Эпатаж, снобизм, театральщина, смакование духовных уродств — вот лицо нынешней театральной Москвы… Куда там любить «театр в себе», как призывал Станиславский! Себя в театре — и то не любит нынешний -престижный» актер! Он готов любить себя лишь в «гран-бомонде», куда театр становится пропуском, не становясь смыслом жизни…

А мы в Серове Шекспира ставим! И — полностью по Шекспиру! А в результате размышляем о нашей, о живой жизни…

Здорово, ей-богу!

И ведь надо же! Нет худа без добра… Небольшой зальчик, скудные возможности, но как это обращено из «минуса» в «плюс»! Лаконичней декораций, чем у художника спектакля Владимира Ширина, быть уже не может. Выразительнее — тоже! Причем умелым освещением эти декорации то и дело преображаются — другая фактура, другой смысл, другое впечатление…

Костюмы — это элемент, который при минимуме декораций становится важнейшим средством передачи духа и примет эпохи. И дай Бог, чтобы костюмы всех театральных художников-костюмеров так «работали» на идею спектакля, как костюмы Сании Шириной…

А так поставить танцы на «пятачке» малой сцены, как это сделал Андрей Сергиевский, — это же надо уметь! А тем, кто их исполняет, — на таком «пятачке» станцевать!

Все это сделано как бы само собой, естественно, но за этой естественностью — большой черновой труд и… И — режиссер. Сказать, что Виктор Тимофеевич Арсеньев — отличный режиссер, значит, не сказать ничего нового. В «Ромео и Джульетте» он — самобытный, интереснейший интерпретатор и истолкователь Шекспира, чуть ли не соавтор его по умению взволновать современника… Виктор Арсеньев добился самовыражения, ни в чём не отступая от шекспировского текста. Спасибо!

А теперь — о Джульетте Ирины Аввакумовой… Если Арсеньев выявляет всю многоплановость текста и сути пьесы ведения, естественно перебрасывающего психологические «мостки» между двумя абсолютно разными эпохами Аввакумовой лично я обязан пониманием того, кто же она — Джульетта…

Я давно был убежден, что «повесть о Ромео и Джульетте» — не история великой любви. Большое чувство в ранней молодости — вещь, конечно, возможная, но глубина и богатство чувства, достойного великого пера — это, удел все же несколько более зрелого возраста.

История юной Джульетты Капулетти и юного Ромео Монтекки — даже не история несбывшейся великой любви… Это — история того, как трусость — особая трусость жить разумом — уничтожила в зародыше обычное, достаточно заурядное, но полноценное человеческое счастье людей, счастья вполне достойных…

Сколько великих актрис «мотало душу» публике проникновенными монологами, «пронизанными искренней болью и страстью», а у Аввакумовой этого нет. Есть почти девочка — не экзальтированная, не чувственная, не импульсивная… И не очень даже глубокая… Она очень внятно сообщает Ромео, что жить без него не может и не будет, но станет его только после венца.

У нее хватает характера, сметки и выдержки найти возможность улизнуть из отчего дома под этот венец. Если бы эта Джульетта оказалась в огромном, прославленном театральном зале и послушала, как взрослые (а порой и чересчур взрослые) дети произносят за нее слова, то она бы искренне удивилась — это ведь не она, она так никогда не чувствовала, «трагически» не придыхала, не рыдала и рук не заламывала.

И если бы рядом с Джульеттой сидела Ирина Аввакумова, то они бы понимающе переглянулись… Потому что Джульетта Аввакумовой — еще почти ребенок, хотя уже и не ребенок… Время детских слез прошло, время взрослых рыданий не настало, как не пришла «взрослая жизнь»…

И, увы, не придет — так же, как и для Меркуцио… Ведь и его, и его друга Ромео, и его тайную жену убило одно и то же — трусость человеческая.

А теперь — о театре… Не о том, который актер должен любить в себе, а о том, который все никак не может закончиться как объект долгостроя и утвердить себя как новый культурный центр города.

Мы сохранили (или он сам чудом сохранился?) прекрасный, удивительный театр, который в наши времена намеренного оскотинивания народа можно и нужно рассматривать как одну из общенациональных ценностей. Именно так!

Этому живому коллективу живых людей необходима и малая сцена — на ней они, как видим, делают то, что на большой, скорее всего, не получится… Но этому коллективу нужна сцена и большая. И — что немаловажно — давно обещанная.

Повесть о двух молодых погибших ребятах печальна.

Но ведь и повесть о Саровском театре пока тоже не очень-то радостна…

Сергей Брезкун

«Новый Город №»

28 июля 2005 года