КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        


госуслуги_210x95

Меликджанов уезжает. Узнав эту новость, я отправилась в театр попрощаться, а заодно и узнать, что и как.

Как, например, он решился, ведь большая часть жизни связана с нашим театром, и вдруг так резко поменять все…


— Вся жизнь, тридцать лет, если мне сейчас 56, — поправил меня Борис Смбатович, — это театр, который дал мне все. Я здесь стал актером. И не по профессиональной принадлежности, а по сути. Потому что до этого театра я работал ещё в пяти театрах Советского Союза. Но актером стал здесь, и звание я получил здесь, и роли мои самые-самые – это все было здесь. Поэтому театр – это мой дом на самом деле, это мой театр, мой.

Я не решался на самом деле. Но если есть промысел Божий… Я не сразу согласился ехать в Москву. Меня активно приглашают с осени. Мой первый ответ был категорическим нет. Несмотря на то, что я был уже женат, и жена моя была в Москве. Я сказал: «Нет, я в Москву работать не поеду». Я не знаю, как ответить на этот вопрос, так складывается.

Слухи, что я еду к Джигарханяну, не имеют под собой никакой почвы.

— Говорят, что вы с ним с одной улицы!

— Да что вы, какая прелесть. Армен Борисович вообще-то из Еревана, он коренной ереванец, а я бакинец. Но улица в общественном сознании одна. Это очень смешно и грустно одновременно. С Арменом Борисовичем я знаком три дня. Те три дня, что он провел в Сарове. Это моя единственная встреча с этим потрясающим артистом и человеком. В какой театр еду, я пока вам не скажу, по простой причине. Есть такая примета в театре.

Я еду директором-распорядителем театра. Такая должность, поскольку там есть художественный руководитель. Мне предлагают и актерством заниматься, они рассчитывают на это во всяком случае. Пока я сопротивляюсь, потому что еду не в благополучный театр. Я еду в государственный театр. Он находится в гораздо худшем материальном положении, чем театр Сарова.

Со сном у меня сейчас неважно, мне ведь 56, а не 36, хватило бы сил. Я бы не хотел подвести людей, которые теперь уже верят и надеются, что я смогу помочь театру.

Я уезжаю 18 числа. Сезон закончить не получается, хотя хотелось бы. Они давно меня ждут, а у меня здесь был долг – приезд французской актрисы. Поскольку в Париж все-таки посылали меня… Это, слава Богу, проведено, и теперь я не могу им уже морочить голову.

— Вы относитесь к тому редкому числу мужчин, особенно для вашего театрального мира, кто живет всю жизнь с одной женщиной. Все знают, что ваша первая жена умерла несколько лет назад. Приоткройте завесу, кто ваша вторая жена?

— После смерти Гали я восемь лет жил один и жениться не собирался. Мы вместе прожили тридцать лет, я женился в восемнадцать. С нынешней моей женой я знаком уже семь лет, но был знаком, и не более того. Причем знаком случайно, через мою племянницу. Она подружка моей племянницы. Ни о какой женитьбе речи не было. Она молодая, я стар. Но опять… так распорядилась жизнь, я женился, чего об этом говорить. Я ее люблю. Она преподает английский язык. Она блестящий педагог. Когда она выходила за меня замуж, школа гудела, как? Он ее увозит? Софья Семеновна что, не будет больше у нас работать? Это было опасное событие для школы.

У нее есть мама – замечательный врач-педиатр. Был брат – блестящий химик, он умер шесть лет назад. Молодым. Вот это моя семья. Моя семья – это моя дочь Оля, она остается здесь, мой внук Жорик, муж моей дочери, моя жена и, у меня не поворачивается язык сказать, моя теща. В силу нашего стандарта мышления. Это великая женщина.

— Такое впечатление, что вы влюблены в обеих сразу.

— В обеих сразу. Нет-нет, я люблю мою жену, а Элеонору Рубеновну я люблю очень. Это совершенно замечательная семья.

Я не уезжаю из города в состоянии эйфории в силу разных причин. Во-первых, я оставляю здесь дочь и моего внука. Это не комфортно для меня.

Я оставляю театр. Мой театр – как кожу отдираю. Это абсолютно правда. Ну и конечно, у меня радость: я буду каждый день видеть мою жену. Мне так хорошо, что меня встречают. Я привык жить один. Сам себе готовишь – и это нормально, потому что думаешь, что ничего другого не будет. А я был в этом уверен. Вот есть семья, я имею в виду Олю и Жорика, есть друзья и это было привычно.

А сейчас, когда жена бывает у меня в Сарове, я прихожу, и меня ждут: накрыт стол. Я сажусь и ем и мы разговариваем. Я не один ем, чтобы набить себе… Тут что-то другое, для меня забытое. Вообще у меня нет культа еды, но мы армяне, она у меня армянка, у нас еда – это хорошо, когда вкусно, когда хорошо. Но это не культ. Я прихожу и звоню в дверь. Мне нравится звонить теперь. А ещё бывает, когда я подхожу к двери, а она открывается. Жена видела, она смотрит в окно. Это потрясающе хорошо. Я ведь женился не потому что надо, как в молодости бывает. Совсем не поэтому. На самом деле можно обойтись без жены, без формальностей. Но это та женщина, мимо которой я пройти не захотел и не хочу. Я хочу быть с ней. Я хочу нормально пожить то время, которое Господь отпустил мне.

— Как же вы расстанетесь с Жориком?

— Жорик – это великое счастье моей жизни. Мы сейчас не живем вместе. Много лет я живу отдельно. И мы с ним, бывает, неделями не видимся, но каждый вечер он мне звонит, или я ему звоню. Когда мы встречаемся через неделю, мы как будто не расставались, потому что и он меня любит, и я его обожаю. Он как бы на всю жизнь моё. Что бы там со мной ни было, женился я там или не женился. Лишь бы я живой был. Пока я живой, он со мной. Жорик – это святое, мальчик мой родной. Он когда «р» не выговаривал, я у него спрашивал: «Ну кто ты, мой родной?»

— «Сокловиссе». А сейчас он «р» выговаривает, и я уже не спрашиваю, уже не интересно, он уже мужчина, учится во второй школе во втором классе.

— Кому вы оставляете театр? Тем более, что сейчас такое смутное время. Церковь претендует на здание. Вопрос на высшем городском уровне не решен. Человеку, который будет после вас, будет нелегко.

— Проблема эта существует, конечно. Это беспокойство меня не покидает. Я не ввязывался в дискуссии, потому что человеку, который уходит из театра, уезжает из города, легко говорить. Но ледовый дворец строят. Мне заявляют, что абсолютно все заинтересованы, чтобы в обществе было взаимопонимание, отсутствие раздражения и конфронтации. Все власти. И вот принимается решение. Я говорю, подождите, а что острота проблемы «театр-храм» снята? Или она усугубляется? А если она усугубляется, так значит это неправда, что вы хотите согласия и мира? Мир тому, что город маленький, взрыв может быть большим, когда концентрация центробежных сил большая. На всех совещаниях, на которые меня приглашали, я произносил одни и те же слова: театр в храм не въезжал. Не разрушал он храм. Храм был разрушен в 1927 году. Мощи Серафима Саровского были осквернены в 1927 году. Театр въехал в здание, которое использовалось как попало, в 1949, через двадцать два года. Я приехал в город 1 ноября 1970 года. Это не означает, что мы забыли историю этого здания. По-христиански ли сейчас 130 человек, которые здесь работают, выбросить на улицу? 50 лет несколько поколений актеров, художников, уборщиц и разных сантехников сохраняли это здание. Сохраняли! И я это подчеркиваю, потому что оно давно бы рухнуло, если бы здесь был какой-нибудь склад или гараж. Нами каждый уголок этого здания обжит. Здание живое, мы его любим. Еще раз повторяю, мы не забыли историю этого здания. Нас надо выкинуть сегодня на улицу, или нам надо построить новое здание, никто не требует Дворца съездов. Театру вообще не нужен дворец съездов. Нам нужно здание, которое будет соответствовать театральным нормам, все! И в тот же день мы переезжаем. Мало того, у нас столько верующих в театре, если надо будет, мы будем здесь на субботниках, на воскресниках. Мы будем помогать возрождать этот храм.

Когда театр уедет, когда это здание отреставрируют, когда здесь будет совершена праздничная литургия, тогда это будет опять храм. Говорить о том, что вы пока будете в ЦКиД ВНИИЭФ – это совершить убийство двух центров культуры. Давайте вещи называть своими именами. Совмещать театр и дворец культуры в одном здании – это безумие, потому что там даже театр не может существовать без дворца культуры, потому что там нет никаких подсобных помещений, нет цехов. Иметь зал и сцену – не значит иметь театр. Реконструкция дворца культуры стоит столько же, сколько здание нового театра. Подсчитали.

К сожалению, не нашли пока человека, который будет директором театра, но вот проблема с исполняющим обязанности директора решается. Это меня беспокоит.

Только недобросовестные люди могут говорить, что у нас пустые залы. На семи спектаклях «Рождественские грёзы» у нас было три с половиной тысячи людей, семь спектаклей – аншлаг! Аншлаги на «Рождественских грезах» до сих пор. Есть у нас зрители, в театр наш, слава богу, не всегда можно попасть.

— И надо признать Борис Смбатович, что политика нашего центрального телевидения очень способствует тому, чтобы люди шли в театр (Мы дружно смеемся – О. З.).

— Вы абсолютно правы, когда люди устают от пошлости, они приходят пообщаться с нами. Театр стоит на ногах, чему я очень рад. Так должно быть, и я верю, что так будет. И молодые артисты приедут, потому что я ездил на госэкзамены в Нижегородское театральное училище, и мы договорились. И вот уже оформляют документы, если приедут все, то это пять человек – три мальчика и две девочки. Театр поедет летом на гастроли. Театр будет жить, безусловно, если его не оставят без помощи те, кто должен помогать, и зрители, чья любовь питает театр.


Ольга Загускина

«Городской курьер», 2000 г, № 16