КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        

Владимир Борисович Соколов-Беллонин. Заслуженный артист РФ, тот самый актер-аристократ, которому мы, не жалея ладоней, аплодируем в «Старых домах», «Страстях под вязами», «Двух свиданиях», «Пер Гюнте» и во многих-многих других спектаклях. Так вот этот актер сердечного и мужественного образа остается верен своим убеждениям. А убеждения у него такие — сцена еще не рождала ничего лучше русско-советской актерской школы Станиславского. Запад у нас учится, а мы… берем все худшее от него. Кому ж это нужно?

Мама и Учитель

Состоявшийся человек несет через всю жизнь благодарность учителям, Владимир Борисович Соколов-Беллонин особенно хранит светлую память о маме, Елене Николаевне Беллониной, и Олеге Сергеевиче Малинском, своем первом режиссере,человеке, который мог разглядеть талант в ближнем. Оба дорогих сердцу человека похоронены в Закарпатье, откуда родом и сам Владимир Борисович. И, конечно, он сожалеет о том, что редко получается навещать их могилы.

А разглядел Малинский талант в Соколове в том же самом Русском Закарпатском областном драматическом театре. И те советы, которые были даны в самом начале, Владимир Борисович помнит до сих пор. Первый и основной — не играть на публику, а жить на сцене, тратить себя…

Мама была дворянских кровей, любила театр и страстно хотела, чтобы сын вышел на подмостки. В первый раз увидела Володю на сцене в эвакуации, в военные годы. Володя пел солдатам, уходящим на фронт, песню отважного капитана из фильма «Дети капитана Гранта». Говорит, что волновался ужасно. Впрочем, волнение — неизменный спутник абсолютно всех его выходов на сцену. Даже теперь.

— Вы, наверное, из тех людей, которые вечно недовольны собой?

— Иной раз прихожу вечером и говорю Людмиле Романовой (жене — актрисе нашего театра.- И.Е.): «Сегодня, пожалуй, играл еще сносно…»

Из-за кулис

Позволю себе заметить, что есть в юбиляре тот самый аристократизм духа, который делает человека совершенно особенным и отмечает благородством его игру, пусть даже он входит в образ Короля троллей (опять же — короля!). Иной раз смотришь на него и думаешь: повезло же нам, что Соколов-Беллонин не уехал в свое время в столицу, а остался в городе «задавать тон» нашему театру. А предложения уехать в Москву, в театр Гончарова, были…

— Владимир Борисович, каким вы видите наш театр, скажем, в ближайшие десять лет?

— Это очень сложный вопрос. Нужен лидер, глава, который был бы ядром, направляющей силой… Раньше, знаете, как формировали труппу: подбирали актеров, чтобы можно было сыграть классику — Шекспира, Чехова, Островского. Если можно поставить «Дядю Ваню», «Бесприданницу» или «Короля Лира» — значит, это настоящая труппа.

Не то чтобы плохо у нас моим талантливым коллегам, конечно нет, а… бесперспективно, что ли, город за колючей проволокой, критики не бывает, денег платят меньше, чем на большой земле…

Театр несет все те же социальные функции, как и любое искусство. Разве что возможностей у него действительно больше, поскольку он синтезирует многие виды искусств — и поэзию, и музыку, и драматургию, и хореографию. Но, прежде всего, в любом творчестве важна смысловая основа. Обидно, когда при хорошей форме содержания — с гулькин нос!..

Я очень болезненно воспринимаю вот эти новые формы. Трактовки режиссера Льва Абрамовича Додина, например. То, что он переложил на прозу «Короля Лира», еще смогу стерпеть (хотя, согласитесь, Шекспир воспринимается не иначе как белым стихом), но он сделал страшную вещь, убрав в конце спектакля шута. А ведь только шут остался верен королю. Единственный, и до последнего дыхания.

— Вам, наверное, приходилось играть Шекспира?

— Да, я играл в «Короле Лире», когда был еще начинающим актером. У меня была эпизодическая роль. Но помню, как меня похвалил режиссер Кукин: «Володь, ты сегодня хорошо умер»…

«Самый сильный наиболее одинок…»

— Помните стихи Игоря Северянина?

«…И эти вот, на паре ног,
Так называемые люди,
Живут себе. И имя Блок —
Для них, погрязших в мерзком блуде,
Бессмысленный нелепый слог».

Это он написал о буржуазной Эстонии. Так вот сейчас есть театры, которые стараются потрафить этим самым, погрязшим в мерзком блуде. Театр играет роль лакмусовой бумажки, благодаря ему можно определить, насколько страна и народ опустились в нравственном плане или насколько возрождаются.

Мне, например, больно, когда зал бурным одобрением реагирует на скабрезности. Причем женскими голосами. Женщины — они же чище, тоньше, им дано гораздо больше. И тут — такое огрубление, обмельчание.

А есть театры, и люди в них, которые всячески этому противятся. Да, скорее всего, буржуазии и не нужна высокая нравственность, поскольку напоминает о том, что есть что-то более высокое, чем потребление. Ведь трудно жить, когда кто-то напоминает тебе о твоем ничтожестве… Вспомните героя ибсеновского «Врага народа» доктора Штокмана, который говорит, что большинство не может быть умнее меньшинства, и очень остроумно это доказывает.

— Да-да, и под конец действия говорит, что самый сильный тот, кто наиболее одинок…

— Представляете, насколько сильным нужно быть, чтобы противостоять сегодняшней толпе? Наверное, это такой исторический момент, который просто надо пережить. Не стоит забывать, что самые прекрасные цветы вырастают где?.. Правильно, на перегное.

Хотя иной раз думаешь, что же может произрасти из этого цинизма? Мое глубокое убеждение: новые формы нужны, ничто не может стоять на месте.

Плохо, когда начинается спекуляция новыми формами. Иногда режиссер прикрывает ими или собственную бездарность, или — бездарность актеров. В наше время, когда театры покупаются, продаются, дарятся, на сцене можно увидеть все, что угодно…

И все равно театр не проведешь. Он — очень тонкая КОЛЛЕКТИВНАЯ работа. А актер, который начинает тянуть на себя одеяло, играть на публику, — уже пропал как артист. Этому учил меня не только Олег Сергеевич Малинский, но и режиссер Иванов, о котором я вам сейчас расскажу…



Нефальшивая монета

Я в Сарове с начала семидесятых. До этого была работа в Целинном краевом театре в Казахстане — с каким удовольствием мы выступали перед целинниками на самодельных сценах и на машинах под открытым небом!.. Потом — в театре Владикавказа, потом во Владимире, и только после этого мы с Людмилой Афанасьевной приехали сюда.

И работал тогда в городе удивительный человек — Владимир Михайлович Иванов, ленинградский режиссер, чьи постановки всегда были полны трагичной гражданственностью… Он поставил здесь «Фальшивую монету», «Материнское поле» — классику русско-советской драмы.

В «Фальшивой монете» мне досталась роль Яковлева, часовщика. Я роль эту, как мне тогда показалось, прочувствовал до печенок, у меня настоящие слезы, я вошел в образ и… Он сидит и говорит: «Владимир Борисович, и что это вы тут изображаете?»

Я смахиваю слезы и возмущаюсь — как же так?! Это я изображаю? Да я же играю, я себя трачу, черт возьми!.. И потом только понял, как он был прав. Слезы — это еще не настоящая игра. Жить жизнью персонажа безумно тяжело. Это Соколов-Беллонин может так себя держать. А Яковлев, мой персонаж, по-другому чувствует и живет…

— Вы вообще часто бываете не согласны с режиссером…

— Играть вслепую, то, что прикажут, — значит, быть марионеткой. Нетворческая работа… Вот сейчас мы работаем с Владимиром Петровичем Салюком над спектаклем «Горячее сердце» Островского. Моя роль в спектакле — Силантий, дальний родственник главного героя, который у него сторожем работает. У меня, да и у нас всех, свои представления о постановке, а Владимир Петрович, надо отдать ему должное, с большим тактом и остроумием направляет ход мыслей в нужное русло.

— Часто бывает, что вы с супругой играете в одном спектакле?

— Конечно, все было за сорок лет. В первой работе с Салюком, например, мы играли мужа и жену.

— Как живется двум талантливым артистам в одной семье?

— Конечно, мы помогаем друг другу. Но, скажу вам честно, Людмила Афанасьевна куда более талантливый человек, нежели я. И ей очень не повезло, что муж оказался не режиссером и не директором театра, а таким же актером. Так и запишите…

— Вашим детям не по вкусу пришлось актерское ремесло?

— У нас два сына, и, к сожалению, ни тот, ни другой не пошли по нашим стопам. Хотя одаренность была у обоих. Особенно у младшего… Мы с детства разучивали с ним стихотворения Пушкина. Он читал и с лету ловил замечания. Как у него получалось!.. И внешность выразительная. Но… Раз не хочет, то не надо.



И все-таки Чехов

— Владимир Борисович, как вы считаете — получилось ли у вас «быть самим собой — тем, что Создатель выразить хотел»?

— Не совсем. На какую-то малую часть. И я часто себя корю за то несделанное, что можно было сделать. Потому мне и всем детям хочется сказать: «Откройте себя, ищите себя, не губите в себе таланты!» И как мне жалко их, что растут в такое время, когда все вокруг «погрязло в мерзком блуде»…

Владимир Борисович прекрасно справляется с цельными мужскими ролями — будь то Будулай из «Цыгана» или казахский Кебек — герой эпоса, за которого нашего артиста обожал весь Казахстан.

— Приходилось ли вам исполнять роли в чеховских пьесах, например, в том же «Дяде Ване»?

— Да, я играл там профессора Серебрякова.

— Я бы легко представила вас Астровым…

— Да, Астров. Знаете, я ведь чувствую эту роль! Я знаю, как ее нужно играть… Но… не поздно ли?

Лично мне, зрителю, хотелось бы, чтобы было не поздно. Такие люди, как Астров, пусть не явно положительные герои (а что есть истина?), но с живым, тревожным умом, преданные своему делу, должны быть сыграны очень ярко.

Желаем вам, Владимир Борисович, новых ролей и новых высот. Вы ведь никогда не изменяли театру!..

Ирина Егорова

г. «Городской курьер», 2007 г.