КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        

Российская провинция всегда любила драматический театр и актеров. Эта любовь не была особо регламентирована и выражалась богатой палитрой: от платонического обожания до откровенных предложений. Но во всяком случае любовь общества к актеру материализовалась в существенных жизненных реалиях. Это была и оплата турне, гастролей, концертов, блистательных бенефисов. Это было и содержание целых театров из-за пристрастия к одной «звезде». Юбилеи, ужины, цветы, письма, подарки и просто моменты бескорыстного восторга и чистого поклонения.

Да, в отношении прошлого века можно представить, что значит «любить актера». Они, бедняжечки, зависели от купцов-меценатов и акул-антрепренеров, и им никогда местком не преподносил профсоюзных букетов. Но что значит любовь публики к актеру в наше время? Накануне Международного дня театра я решила поговорить об этом с Борисом МЕЛИКДЖАНОВЫМ.

КОРР. Борис Сумбатович, я вас люблю, и чтобы это чувство не исчезло бесследно, хотелось бы сделать газетный материал. Как вы к этому относитесь?

Б. М. Скептически. В моей жизни сейчас некое затишье. И внутреннее состояние такое, что я как-то отошел и от активной общественной жизни.

КОРР. Наши внутренние состояния приходят и уходят, а театр и жизнь – остаются. Вы когда-нибудь ощущали себя провинциальным актером?

Б. М. Нет, никогда! Если вы провинциальность понимаете как некую «убогость» по сравнению со столицей – то этого чувства у меня не было никогда. Это что же? Стоять всю жизнь в виноватой позиции: я несчастненький, я провинциальненький? Да и что такое – провинциальный театр? Зрителю нужен просто хороший театр, ему все равно, где этот театр находится. Возьмите спектакль театра Ленсовета с Фрейндлих и без нее. Без нее – провинциальный театр. Но выходит на сцену Алиса Фрейндлих – и все освещается. Это то, что называется «штучный товар».

КОРР. В «околотеатральных» разговорах нашей городской публики часто варьируется одна и та же мысль. Люди говорят, что очень трудно любить актеров в крохотном пространстве замкнутого города. «Сегодня они вместе со мной толкутся в прачечной и в магазине, а завтра играют вождей и героев. Трудно воспринимать всерьез город, если ты без конца видишь актера в бытовых ситуациях».

Б. М. Конечно, мы здесь все на виду И может быть, слишком близко. Мы и цену-то себе узнаем только на гастролях. Я помню, как был поражен наш партийный чиновник, который поехал с театром на гастроли в Севастополь. Успех нашего театра вверг его прямо-таки в недоумение.

КОРР. То есть вы считаете это справедливым? Так и должно быть? А как же в маленьких литовских городах существуют постоянные театры, и ими просто-таки гордятся? Почему же у нас близость не рождает уважения? Почему обязательно нужна дистанция?

Б. М. А почему в Германии существовала традиция в антрактах актерам прогуливаться и беседовать с публикой? Это же не мешало восприятию пьесы? Почему в Америке актер может подрабатывать любым видом труда (а не подрабатывают там только звезды), и это не мешает уважению? Да потому, что есть культура зрительского восприятия. Они способны отделить быт от профессии.

Плисецкая ездила в крохотный испанский городишко открывать музыкальный стационарный театр. В небольших американских городах есть симфонические оркестры и для детей естественно ходить в концерт. Это все то, чего лишены наши дети. И из этих детей потом вырастают взрослые, которые считают, что все творческие люди занимаются чепухой. В понимании такой массы мы – бездельники. Какое же может быть уважение?

КОРР. Да, в нашем городе науки никто не спрашивает, зачем ОРС, зачем больница или баня. Но достаточное число горожан искренне интересуются, зачем городу церковь, газета или театр? Но ведь есть же театралы?

Б. М. Да. Мы нужны той части публики, которая ходит в театр. Они нас любят. Но мы, увы, зависим не от них.

КОРР. Хорошо, объясните мне, наконец, что значит любить актера в России сейчас? Вы – актер, как вы чувствуете эту любовь?

Б. М. Никак. Мальчишкой я жил в Баку, там был замечательный русский театр. После спектаклей я стоял в толпе у входа и ждал, когда выйдут актеры. Они выходили, и мы им аплодировали. Никто их не хватал ни за руки, ни за одежду. Мы им аплодировали. Может быть, в эти моменты они и чувствовали свою необходимость?

Семьдесят лет было «не до» культуры. Театры оставили только в самых крупных городах. Семьдесят лет спаивали народ, а потом стали причитать, что он «темный», и устроили борьбу с пьянством. Теперь опять «не до» культуры. Задача: дать всем колбасу. Мы роздали всему миру наше лучшее – даже не заметили. Целый оркестр Спивакова – в Испанию. Козаков едет в Израиль – пусть! Михалков снимает в Голливуде – пусть! Елена Соловей уехала в Америку, поступила там на курсы медсестер. Она увезла и детей: лучше там быть медсестрой, чем здесь актрисой союзного значения. И ведь уезжают наиболее благополучные, вот что страшно. Это постоянное состояние унижения, которое люди выдерживать не могут.

КОРР. А как живет сейчас театральная молодежь?

Б. М. Им сложно. Они еще не жили, но уже побиты жизнью, магазинами, бедностью. Мы были счастливее 60-е годы – это было потрясающе прекрасное время. Та свобода, тот подъем сил, который ощущали люди – все жило со знаком плюс! Во всем было чувство полета, свободы, отсутствия страха. Мы были нищими, но комплекса нищеты у нас не было.

КОРР. Борис Сумбатович, в любой профессии есть какие-то свои специфические приемы сохранения профессиональной формы. Как проявляется забота об актерах в этом плане?

Б. М. Тягостно вспоминать процессы «деления» косметических наборов …. союзными деятелями. Люди не понимают, что для актрис косметика – это орудие производства. Да, мы должны быть в форме. Но в нашем бассейне можно только мокнуть, а не плавать. А теннис – это кастовый вид спорта – туда просто не попасть. И вообще, Смоктуновский сказал так: «Мне, для того, чтобы творить, надо не думать о том, что будут есть мои дети».

КОРР. В чем же для вас смысл профессии?

Б. М.На сцене есть возможность сказать то, что хочешь. Сказать правду. Ведь очень многие всю жизнь правду говорят только на собственной кухне. Профессия эта – гениальная и жестокая. Избавиться мне от нее невозможно. Уж сколько раз думал, господи, ну куда бы уйти из театра. А когда делаешь попытку – не получается. У меня это болит – наш театр. Ему сорок лет, и наш город, единственный из городов системы, где не собрались за сорок лет построить здание театра. А наши власти часто бывают на премьерах? Я не верю, что нет времени посетить шесть премьер в году. Некоторые не были в театре со времен оперетты, но о нашем театре отзываются снисходительно. И депутатов мы редко видим в театре. Это тоже показатель.

А бескорыстная и трогательная любовь театралов ничего не решает в положении нашего театра.

Л. Саратова

г. «Городской курьер», 1992 г., № 27 (137)