КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        


госуслуги_210x95

Город С. – маленький 65-тысячник в Нижегородской области, как все закрытые города, обладает своего рода устрашающим обаянием. Возведенный в дремучих лесах, в буквальном смысле подступающих к городу, и среди леса (деревья сохранялись при строительстве – жилые дома стоят среди высоких, тянущихся к небу сосен и елей), научный С. – ещё и место православных святынь.Монастырские постройки и храмы, мрачные подземные ходы, кельи – каменные мешки и лесные пустыни хранят память не только о религиозном самоотречении, но и о сталинских лагерях, об обреченности только этому месту первых ядерщиков, которые, попав сюда, пропадали для мира. Кстати, здесь поставлен памятник Св. Серафиму – именно к нему едут после венчания местные молодожены просить старца молиться за них.

Кажется, над этой землёй постоянно гудит колокольный звон. Здесь ключевая вода снимает усталость и дарит силы, здесь особой чистоты воздух и особой насыщенности свет, здесь живёт грозное напоминание о том, что жизнь – это страдание, труд и подвиг. И все это суровое благолепие заключено в колючую проволоку и охраняется военными кордонами.

Первое, что делает прибывший в С., независимо от цели визита, — посещает организацию, в просторечии именуемую «режим». Дама с колючим взглядом дает напутствие никому на «большой земле» о городе не рассказывать и отбирает расписку в этом. Предупредив мой вопрос, она безапелляционно заявила: «У нас много святых мест. О них тоже не рассказывайте. Смотреть – смотрите». – «Но я же приехала, чтоб… написать». – «Вы куда приехали? В театр, — пресекла она мою попытку бунта. – Вот о театре и пишите. А приедет журналист с заданием писать о святых местах – он о них и напишет».

Увы, нельзя писать о театре и не писать о городе, которому он служит. Нет абстрактных театров, как нет абстрактных зрителей. Театр города С. – порождение города, созданного после войны для разработки отечественной ядерной бомбы, города, в котором были собраны и на десятилетия изолированы лучшие умы, люди высокообразованные и интеллигентные. Театр также противоречив, как город и его обитатели.

Некогда единственный культурный и развлекательный центр, основанный режиссёром и артистами Малого театра по просьбе учёных (не все же в карты играть), театр поначалу был драматическим и, естественно, сугубо традиционно реалистическим, потом стал… музыкально-драматическим. Об этом времени люди старшего поколения вспоминают с особым благодатным трепетом. А артисты театра, уже снова драматического, по-прежнему хорошо поют. Сохранился и театральный оркестр – редкий случай и для столицы, не то что для провинции. Сегодня город С. давно уже не тот материальный рай, обеспеченный высокими зарплатами и специальным снабжением, компенсирующими закрытость. Да и жители его давно ездят по миру, пусть это и сопряжено с жесткой пропускной системой. Поездил на гастроли и театр. Он перестал быть единственным отдохновением – жители города С., бывало, могли махнуть на выходные в столицу на престижную премьеру (когда деньги были). Сюда начали приезжать с гастролями и нижегородские соседи, и столичные антрепризы. Вроде бы обилие впечатлений дает возможность сравнивать. Но город С. не только официально остается закрытым – центростремительность сохраняется в психологии людей. Здесь по-прежнему царит замкнутый уют, ощущение государственной важности всего, что делается (несмотря на неизбежные разочарования времени), во многом сохраняются консервативные устои и традиционные вкусы. Жизнь и сознание жителей города С. отмечены парадоксами: его населяют патриоты-прагматики, интеллектуалы-трудоголики, ждущие от искусства утверждения классических ценностей и в то же время отдохновения. Здесь взрослые поощряют детскую самодеятельность, а власти поддерживают художественные школы и студии. Люди, сами прошедшие через них или наблюдающие за своими детьми, побеждающими на престижных конкурсах, особо требовательны к профессиональному театру.

Каков же он, Нижегородский областной драматический театр? Непросто было играть в обезглавленном храме Св. Серафима. А после того, как прошлое обиталище было возвращено церкви, театр пережил новое трудное время, играя на временной площадке с залом на 80 мест. В начале прошлого сезона получил новое здание, выстроенное в современной эклектичной, но эффектной манере, стоящее на возвышении, на виду (а можно сказать на юру), с прекрасно оборудованной сценой, с великолепным залом… почти на 500 мест. Конечно, это не монструозный советский зал партийных собраний, но все же в маленьком городе – излишняя роскошь. Спектакли играются труппой лишь три раза в неделю, их в репертуаре явно недостаточно. Хотя названия есть и серьезные: рядом с комедиями Птушкиной и Хайта – «Женитьба» Гоголя, «Горячее сердце» Островского, «Пер Гюнт» Ибсена, но постановки стилистически однообразны. Верный театру зритель не заполняет и трети зала (число постоянных зрителей сопоставимо с количеством мест прошлой, временной площадки). В зале – преимущественно ветераны, пенсионеры, солдаты. Вынужденность благотворительности, увы, дискредитирует саму ее идею. Впрочем, это характерно для многих театров сегодня, в том числе и столичных, создающих за счёт бесплатно приглашенных иллюзию благополучия.

Конечно, проблема заполняемости зала, необходимость постоянно обновлять афишу – общая для малых городов, даже и намного больших, чем театр города С., даже имеющих не один, а два или три театра. Но открытые города ищут решение в обменных гастролях, в поездках по районам. Город С. лишен и такого, отнюдь не бесспорного выхода.

Увы, здание, спроектированное и возведённое нижегородскими строителями, готово лишь наполовину, и камерная сцена, совершенно необходимая такому театру в таком городе и этому театру конкретно, законсервирована, дожидаясь новых финансовых вложений. Прелестные уютные интерьеры, выполненные со вкусом и фантазией, если приглядеться, где-то маскируют уже начавшиеся разрушение, вызванное недоделками или недодумками: например, «плачет», пропуская невесть откуда берущуюся влагу, одна из стен. Часть фойе отгорожена занавеской и приспособлена под камерные детские постановки.

Большой зал при таком раскладе, по необходимости, должен сдаваться в аренду, в чем, в общем-то, нет ничего плохого. Как это соотнести с идеями театра-дома и театра-храма, живыми в сознании труппы (а кем-то из боязни конкуренции, может быть сознательно или не сознательно эксплуатируемыми) – задача не из легких, которая корректно должна быть решена. По определению, руководителями театра. Здесь все тоже непросто.

За время существования театра в нем сменилось 24 директора. Сегодня его возглавляют умные энергичные дамы, пришедшие из просвещения, бывшие завучи – директор Татьяна Зубова (не только бывшая учительница иностранного языка, но и джазовая певица) и ее заместитель Ирина Ерышова (не только бывшая учительница физики, но и выпускница Елены Левшиной). Они оказались между молотом и наковальней: власти требуют от театра заработка и современных способов управления, артисты видят в них людей, далеких от театра. Вроде бы привычные уже для всех слова, типа «маркетинг», «мониторинг» и проч., вызывают здесь недоверие и даже неприятие. Усугубляется ситуация тем, что руководство театра поддерживает начальник отдела культуры Татьяна Левкина (не только чиновник, но и режиссер), женщина властная, волевая и энергичная, безусловно – личность. Именно её премьерной постановкой «”Юноны» и «Авось”» открылось новое здание, именно этот спектакль набирал залы. Однако артисты к железной леди относятся сложно. Как, впрочем, и она к ним. Постановка же, укрепленная вокальной и танцевальной самодеятельностью, сошла с репертуара – век местной студийной массовки оказался недолгим, кто-то остепенился и обзавелся семьей, кто-то заматерел и отяжелел. Своих же сил у театра держать масштабный музыкальный спектакль не хватает – в труппе, увы, есть балласт и недостает молодежи. И то – чем ее заманивать в закрытый город, где не дают квартир и маленькие зарплаты, где по-прежнему не понимают, что можно жить без прописки по регистрации и не регистрировать брак, претендуя при этом на совместное ведение хозяйства?

Здесь, пожалуй, пора сказать то, о чем давно догадался читатель. Город С. – это Саров, бывший Арзамас-16, и наш журнал, несмотря на все «расписки», уже писал о его театре в № 7-97. В том материале было сказано много хорошего о труппе, в том числе и Татьяной Левкиной, отвечавшей на вопросы журналиста. Нынешняя же ситуация диктует посмотреть на обратную сторону медали.

О главреже как лидере, способном объединить труппу, в саровском театре давно забыли. Есть штатный режиссер-постановщик Виктор Арсеньев, работающий здесь, страшно сказать, 50 лет. Впрочем, во многом именно благодаря ему, думаю, основная часть труппы не растренирована. Несомненный плюс, актив театра – грамотный умный художник В. Ширин и качественно работающие хореографы О. Илларионова и С. Ладыгина. В театре создан худсовет, введена специфическая должность художественного руководителя творческим составом, которую в момент моего приезда занимал прекрасный актер А. Наумов, заслуженный артист (их в труппе всего четыре, хотя явно достойны звания и другие), но у театра не видно художественной программы, направления, конкретной цели.

Почему в афише возникают те или иные названия? Почему ставятся сложные пьесы, не подкрепленные возможностями театра? Почему ставятся именно так? Почему приглашаются на постановки именно эти режиссеры? Учитывается ли при распределении ролей перспектива развития актёров? Вряд ли на эти и многие другие вопросы можно получить внятные ответы. И, конечно, никакая современная работа со зрителями не вернет театру расположения публики, если театр не будет учитывать ее интересы и ожидания. Пиар пиаром, а в маленьком закрытом городе прежде всего работает сарафанное радио, и многих отпугивает само слово эксперимент или, попросту говоря, — выкрутасы. (Их бы на камерную сцену, чтобы кровь не застаивалась.) Речь даже не идет о том, талантливы эти выкрутасы или нет. Даже не о том, эксперимент ли это по сути. Каким должен стать театр, чтобы вернуть зрителя, чтобы производимый им продукт нашел своего потребителя? Этот вопрос волнует здесь всех, рождая споры и несогласия.

Пока же… В репертуаре театра я насчитала восемь спектаклей для взрослых и четыре для детей. Из последних посмотрела вполне пристойную постановку сказки Габбе «Солдат и змея»: ясно рассказанная история, ярко придуманная чертовщина (эльфы здесь красавицы с длинными-предлинными страшными пальцами и жутковатым танцем в прологе, жаль, что появляются мало). Несколько удачных ролей: обаятельный «правильный» солдат – Р. Шегуров; «пацанистая» рыбачка Жанетта – С. Киверская, видно, что живет одна и привыкла полагаться только на себя; очень смешной, прямо шварцевский, коварный король – А. Рудченко. Жаль, что у молодого приглашенного режиссера В. Ишина не хватило запала и выдумки, некоторые сцены «утонули» в диалогах, не подкрепленных действием, — и внимание детей сразу ослабевало. Но в целом постановка выполнена отнюдь не по остаточному принципу. Увы, и на ней зал, вопреки всем законам спроса, был наполовину пуст.

Одесская комедия «Старые дома» Г. Голубенко, Л. Сущенко, В. Хайта (питерский режиссер А. Кладько, художник В. Ширин, премьера 2004 г.) мелодраматична, смешна, склоняет к легкому утрированию. Ветхий коммунальный «скворечник» на берегу моря обречен на снос. Здесь ютятся давно сдружившиеся, ставшие родными друг другу люди: бывший капитан, чем-то напоминающий в исполнении К. Алексеева капитана Шотовера в пародийном варианте, бывший артист, прекраснодушный величественный старик (В. Соколов-Беллонин) и преданная ему заботливая супруга (Л. Романова), печальный одинокий сапожник (А. Баханович), кокетливая дамочка (С. Акимушкина), вечно ждущая мужа – знаменитого футболиста, колесящего по свету (А. Рудченко), их бойкий сын-подросток (С. Киверская), без конца с ненавистью пиликающий на скрипке. И, наконец, Марья Ивановна (Э. Арсеньева), деспотично любящая своего нелепого великовозрастного сына (Р. Шегуров) – его с рождения воспитывал весь двор. Волею случая, недотёпа влюблен в боевую студентку-практикантку, работающую прорабом (И. Аввакумова) и отвечающую за снос старого дома. Шаржированные характеры героев не претендуют на оригинальность, но внешне вполне убедительны и забавны, каждому найден выразительный облик, своя пластика. Поначалу актёры долго не могут найти органичной формы общения, то впадая в водевиль, то фальшивя как в диалогах оперетты, то декламируя (видимо не удаётся заданное режиссером отстранение). Нехитрые репризы и шутки не всегда выстреливают, что провоцирует артистов пережимать, работать на зрителя. Во втором акте, когда действие развивается ночью и актеры вынуждены говорить шепотом, все встает на свои места: все начинают слышать друг друга, рождается тот самый, по-видимому, изначально запланированный, лирический гротеск, возникает атмосфера южного приморского города, удаются диалоги, в которых поэтично раскрываются истории героев, видны сложившиеся и не сложившиеся человеческие отношения. Хороши и многие сцены, в которых принимают участие три-четыре человека, несмотря на иронию, в них проглядывает теплое чувство. Но даже здесь не удается главное – показать «семью», связанную незримыми узами, единое целое коммунального братства.

«Женитьба» Н. Гоголя (режиссёр В. Арсеньев, художники А. Глебова, В. Мартиросов), поставленная семь лет назад для большой сцены, игралась недолго, была законсервирована, а теперь восстановлена – быть может, это самая цельная постановка театра. Несмотря даже на то, что гоголевская комедия облегчена и сведена к мелодраме, а форма существования актеров в спектакле достаточно условна. Здесь нет ни глубокого психологического анализа, ни гоголевской мистики, многое необязательно и немотивированно (ну почему и зачем, например, колоритная сваха – Э. Арсеньева и тетушка С. Злобина одеты в костюмы с элементами эпохи Возрождения?). Всё это проводит к смысловым потерям (особенно пострадали женихи). Но в «Женитьбе» есть безусловная и убеждающая художественная логика. Перед зрителями — рассказ о сне Подколесина (К. Алексеев), в котором он изживает свои страхи перед женитьбой, и, возможно, в «реальном» действии все закончится свадьбой. Здесь хороша Агафья Тихоновна – А. Доронина, мечтательная, добрая, плавная, с неожиданными обертонами низкого, то певучего, то воркующего голоса. Она всю жизнь напугана крутым нравом отца, но в каждом женихе видит, прежде всего, хорошее. В самом начале она, как призрак счастья, проплывает за прозрачной занавеской, отделяющей комнату Подколесина от иной реальности, на качелях взмывая над сценой. На дворе ее ладного теремка вечно толкутся дворовые девки в фантазийных «русских народных» костюмах – поют, пляшут, принимают участие в сновидческом сюжете. Хороши все вместе и каждая в отдельности – со своим характером, со своим отношением к происходящему. Когда Агафья Тихоновна принимает окончательное решение, мучаясь сомнениями, аргументом в пользу брака становится их сочувствие – особенно круглолицей беременной молодухи, к животу которой невеста восхищённо притрагивается. Агафья и сама как беременная – все время будто бы прислушивается к происходящему внутри своего тела и души.

Прием сна многое оправдывает – например некоторую однообразность, замедленность и затаённость существования Подколесина, напоминающего Обломова. То, что Степан (А. Опалихин, обладающий неброской, но запоминающейся индивидуальностью) тоже, естественно, напоминает Захара, конечно, все знающего о жизни, относящегося к барину как к дитяти, с любовью и примиренческой снисходительностью. Или схематичность, масочность женихов-насекомых, облаченных в живописные костюмы с космическими набивками: отдельные части тела (нетрудно догадаться, какие) наглядно гипертрофированны. Забавен похотливый то ли жук, то ли кузнечик Жевакин А. Наумова, который в конце концов проваливается в «преисподнюю» люка, откуда валит дым, явственно напоминая о финале шаблонного оперного «Дон Жуана». Пародийность лежит и в основе решения образа Кочкарева (А. Салтыков), который здесь не черт, а насмешка над оперным Мефистофелем, с преувеличенно театральными жестами, грозным взглядом и вспыхивающим красным подбоем широкого плаща. (А значит и пародия на тех, кто мистически трактует образ Кочкарева.)

Думаю, семь лет назад, когда спектакль родился (и когда актеры были на семь лет моложе), все это игралось на ура – в «Женитьбе» много незлого озорства в рамках продуманного решения. Однако сегодня спектакль словно бы «устал», актерам не хватает куража, радости игры, духа команды. К сожалению, хотя исполнители точны, они именно что исполнители.

Приглашённый из Москвы режиссер Владимир Салюк совсем недавно поставил «Горячее сердце» А. Островского в жанре балагана. Пьеса, пронизанная духом народного абсурда, безусловно дает к тому основания. Художник В. Ширин остроумно выстроил декорацию: центр сцены занимает действительно огромный балаган – светлые ситцевые занавеси в крупный василёк спускаются с обруча из-под колосников, напоминая гигантскую круглую ширму петрушечника, образуя подвижный «дышащий» полуцилиндр. Когда начинается вращение круга, выясняется, что с обратной стороны в разрезе балагана закреплена ещё одна ситцевая ширма-занавес, она же – альков в спальне Павлина Павлиныча и его молодой супруги, за которым вертикально вздыблена широкая кровать. Историю «рассказывает» и «ведет» Петрушка в колпаке и маске, выскакивающий в прорезь ширмы (по ходу действия его присутствие становится, увы, все формальнее). Поначалу в пластике и интонациях героев явлена грубая простонародность, иногда уместно проглядывает нечто кукольное. К сожалению, замысел режиссера остался недовоплощённым. Балаганные приемы, шутки ниже пояса, масочность, веселое резонерство быстро приедаются, яркость оборачивается монотонностью. Либо нужно было действовать радикально, сильно сокращая пьесу, либо искать иные возможности: сохраняя жанровую стилистику, временами выводить из нее актеров, внутри нее искать моменты истины, органичную форму для серьезных проявлений и высказываний.

Конечно, Островский шире и глубже народной драмы, связь с которой в «Горячем сердце» очевидна. Чувствуя это, актеры попытались сыграть драму, но сделать это, не потеряв балаганности, удалось не всем. Лучшие, с точки зрения жанра, живые, придуманные работы у А. Рудченко (его Вася – не мальчик, а жилистый хамоватый молодой мужик, умело, хоть и примитивно соблазняющий Парашу, нагло пользующийся ее любовью и понимающий, что потерял ее горячее сердце, только в самом конце), у Р. Шегурова (его Гаврило – не только типичный для Островского наивный правдоискатель, но юноша творческий, взирающий на происходящее с любопытством и в то же время отстраненно фиксирующий, иногда заносящий свои наблюдения в блокнот – быть может он и есть будущий автор народной драмы про «Горячее сердце»).

Очень удались роли горе-любовников А. Дорониной и М. Солнцеву. Никакого психологического надрыва, никакого оправдания персонажей: герои просты, смешны, выразительны и назидательны. Бессовестная жена обманщица и самовлюбленный «злодей» словно сошли с лубочных картинок. И все же в конце их становится жалко, когда, не понимая ужаса случившегося, они ложатся как куколки, выведенные из игры, на супружескую кровать Курослеповых. Интересно, мастерски сработан «оловянный солдафон» Градобоев А. Наумова, выразительна его потешная свита (опять выделяется незадачливой характерностью А. Опалихин). Замечателен неожиданно молодой и крепкий Аристарх. С. Закаржецкий оправдывает и его деятельную доброту в отношении Параши, вызванную отнюдь не немощью, и его участие в диких забавах Хлынова. Аристарх тоже натура творческая, томящаяся, требующая проявлений. А вот Хлынов А. Бахановича лишен внутреннего объема совершенно, в нем нет ни силы, ни страсти, ни маеты. Вся роль строится на комическом облике актера. (Режиссер явно перегнул палку с выдумками, заставив Хлынова иже с ним появиться впервые в купальном костюме и ластах из люка-реки, куда Аристарх закидывает удочку. Ходить в ластах актерам трудно, это отвлекает и дезориентирует зрителей. Да и вообще никак не похож этот пузатый толстяк на хозяина жизни, прискучившего и деньгами и властью). Не получился, к сожалению, и Курослепов у К. Алексеева, хотя актер точно, видимо, следовал задачам режиссера, играя обманутого мужа. Он очень смешно изображает преддверие белой горячки, которой только и объясняются все ужасы, им переживаемые. Но, согласитесь, оправдать видение падающего неба таким образом – значит уж слишком заузить смысл пьесы. Таким образом, зрители ощущают присутствие страшного и жестокого мира, лишающего людей счастья и покоя, толкающего на аналогичные поступки, «односторонне» — от Аристарха, Васи, Гаврюши, Параши, то есть только от «жертв». Особо хочу сказать об И. Аввакумовой – Параше. Молодая, но уже опытная актриса очень точно поначалу улавливает форму балагана, создает очаровательный «кукольный» образ. Но роль ее распадается надвое: дальше она играет глубокую, осмысленную драму девушки горячей, честной перед самой собой и перед миром, родной сестры таких «простоватых» героинь Островского, как Лариса Огудалова и Катерина Кабанова. Что само по себе замечательно, но – из другой оперы.

«Замах» В. Арсеньева на «Пер Гюнта», к несчастью, оказался скорее отмашкой. В жизнеподобном спектакле нет поэтической логики, которая, единственная, могла бы «склеить» распадающиеся сцены, отдельные из которых, впрочем придуманы и сыграны эффектно и убедительно. Хороши Э. Арсеньева – Озе и все четыре исполнителя главной роли – Р. Шегуров, М. Солнцев, К. Алексеев, А. Наумов. Вот только каждый из них остается сам по себе, цельный образ проходящей путь жизненных мытарств души из четырех разрозненных новелл не складывается. Многонаселенный спектакль показывает, однако, поистине огромный потенциал труппы, на высоте тот же художник В. Ширин. Правда, подкачал приглашенный из Москвы балетмейстер А. Сергиевский, предложивший актерам довольно банальную хореографию. Видны и огрехи физической формы многих исполнителей. Бросив все силы на борьбу со стихотворным текстом (режиссер решил приземлить его, предложил актерам бытовую интонацию, нивелирующую ритм и строфику), многие из тех, кто не страдает дикционными дефектами в других постановках, вдруг заговорили невнятно.

Нельзя сказать, что режиссеры в саровском театре, и абориген Арсеньев, и приглашенные из Москвы и Питера, халтурят, грешат переносами. Кладько действительно поставил «Старые дома» не только в Сарове, но и в Питере, в Театре на Фонтанке, но первая постановка – как раз саровская. Салюк работал над «Горячим сердцем» в театре ОКОЛО дома Станиславского, где спектакль не очень получился. Похоже, в Сарове он попытался сделать вторую попытку. Вряд ли можно упрекнуть крепких актеров, которые, похоже, растеряны и разобщены. Вряд ли человек со стороны, «офицер по служебной надобности», может выписывать рецепты в непростой ситуации, требующей решений на месте.

Я уезжала из Сарова, хранящего очарование несовременных «старых домов», с грустью. Потому что успела полюбить этот город и этот театр, в котором превосходные артисты и замечательные администраторы не очень представляют, как жить, чтобы быть нужными своему зрителю. Потому что необходимы перемены, но нет реальных средств для их осуществления. Потому что «старые дома» неизбежно обречены на снос, а новые строятся не слишком основательно. Потому что театр без лидера – все равно что бублик без дырки, которая в нем, как известно было еще Мандельштаму, — самое интересное. Самое эфемерное, но самое важное организующее начало самого плотского и самого иллюзорного искусства – театра. Который сегодня, наверное, не может не быть открытым. Но по-прежнему не может быть открытым в чудесном закрытом городе.

Александра Лаврова

ж. «Страстной бульвар, 10», № 8-108/2008