КАССА ТЕАТРА:

7-60-09

ЗАКАЗ ЭКСКУРСИЙ:

5-74-25
        


госуслуги_210x95

На премьере «Амилькара» я подарила художнику Ширину гвоздику. Ему и режиссеру Виктору Арсеньеву. Последний даже как-то прокомментировал мой поступок мол, перепутали с кем-то тебя, Ширин. Неправда. Что поделать – мне просто нравятся работы Владимира Николаевича.

В предпоследнем спектакле саровского театра драмы «Старые дома» через всю сцену протянуты веревки. На них весят белые простыни – «сушатся». У соседей друг от друга нет секретов, как говориться, все белье на виду. Вот он дух одесского дворика: в квартирах что-то вечно готовится, стирается, сушится. На простынях и в прямом, и в переносном смысле идет жизнь – они еще и экран, по которому через проектор демонстрируется хроника. Под песни Утесова плещется море, гуляют отдыхающие и плывут корабли…

В зале вовсю хохочут зрители, восхищаются работой режиссера. А еще есть человек, с помощью которого артисты, задергивая или поднимая все те же простыни, оказываются то во дворике у своей разваливающейся халупы, то у моря, то где-то в подворотне. Художник театра Владимир Ширин – человек уравновешенный, скромный и не очень разговорчивый. Предпочитает, чтобы зритель сам оценил его работу.

А зритель в Сарове на эмоции сдержан, скуп в проявлении благодарности. Он, зритель, в Москву на премьеры мотается и видит тамошние виртуозные придумки. Интересно, с какими ощущениями выходит зритель со спектаклей ну хотя бы Витюка? Думающий, переживающий или все же шокированный и ошеломленный? Московский театр на Юго-западе тоже поразил публику своим прочтением Горького «На дне». Режиссер занял в пьесе… японцев. Маленькие люди, едва говорящие по-русски, одетые во все белое, гротескно смотрелись на фоне кирпичной стены и русских нар. Что тут важнее – духовные муки героев или легкое недоумение, сопутствующее всему действию?

Владимир Николаевич: Можно, конечно, сделать экстравагантный вариант прочтения любой пьесы. Ну, например, поместить действующие лица чеховского «Дяди Вани» в теплицу с экзотическими растениями и сделать так, чтобы снаружи все время шел дождь. Но в данном случае важнее было докопаться до Чехова, вычленить то, что вложил в произведение автор. Победой будет, если мы хоть на полшага подступились к этому, а не то, что скажут о спектакле критики. Несмотря на всю условность театра, в нем все же важна правда. Нам нужно, чтобы зритель ушел из театра не оглушенный спецэффектами, а думающий.

Хотя художник, быть может, немного лукавит. В его работах есть чему удивляться. Вспомнить хотя бы шекспировскую «Сон в летнюю ночь». Совершенно потрясающий костюм Царицы фей Титании: крылья, огромные, больше рук, прикрепленные к тростям и расписанные батиком, дрожали как у бабочки. Или невинная шалость в «Голом короле»: летящие по небу облака, по форме напоминающие что-то очень знакомое… Да это же обнаженные женские тела, причем весьма аппетитные!

Владимир Николаевич: Рамки для творческих мук есть. Это все – начиная от финансирования и заканчивая отношением к пьесе. Не хватает дополнительных возможностей, например, у театра нет проекционного аппарата. В той же постановке «Старые дома» на нем выстраивается канва. Еще, допустим, хочется показать зрителю настоящий мюзикл – а для этого – кровь из носа – нужны спецэффекты – световые, звуковые. Некоторые театры обходятся тем, что есть. Один московский, например, все спектакли выпускает… в мешковине. В любой пьесе – классической или современной актеры выходят на сцену в ватниках. Я предпочитаю некую сбалансированность, а не «кидание» из крайности в крайность. Естественно детали помогают воспринять действие ярче, выпуклее, словно через увеличительное стекло. Но важно и не переборщить, чтобы не сделать главное второстепенным и наоборот.

Мастерская художника, вопреки моим предположениям, хламом не завалена. В ней много книг, воздуха и света. В центре – огромный стол, у стены – компьютер.

Владимир Николаевич: Рухляди достаточно в бутафорском цехе. Случается, собираем на помойках. Кое-что приносят все, кому не лень. А компьютер просто спасает. Гораздо меньше времени требуется для изготовления эскизов и костюмов и сцены, макетов программки.

Это здесь рождается то, что недосказал автор пьесы – нечто невыразимое словами, и то, что не покажешь жестом. Ширину не дают покоя: постоянно кто-то стучится, что-то спрашивает, приглашают выйти посмотреть, оценить, посоветовать. Интересно, какой это по счету человек в театре – второй, третий? Какая рука режиссера? Одно ясно совершенно четко – художественный взгляд Ширина не узко живописный, а эстетический, помогающий раскрыть реальность, обнаружить новые черты произведения. Возможно, и не существовавшие до этого, как художник открыл творение автора…

А у тебя появился еще один спектакль…

Чем тронул «Амилькар»? Простотой, прежде всего. Я имею в виду почти пустую сцену. Как робкое признание в любви, постепенно проявляющийся портрет Элеоноры. И черный силуэт человека в котелке на фоне голубого неба в облаках, который появляется, когда его любят, и исчезает, когда – нет.

Так что – долгих лет жизни театральному художнику Владимиру Ширину, творческих успехов. И диалогов. С нами, зрителями.

Ж. Микута

г. «Старый город №», 2004 г., № 31